Детство Ушастика кончилось. Ему уже был почти год, да и весил он столько, что маме не под силу было таскать его на спине. Шерсть у него стала такой густой и пушистой, что, казалось, будто по ветке ползет мохнатый клубок. Круглые, как бусинки,коричневые глазки его небыли опущены ресницами и из-за этого выглядели еще более выпуклыми. Днем зрачки превращались в узенькую вертикальную щелочку. А взгляд был ласковым, простодушным и беззаботным.
Самый кончик черного, похожего на резиновую кнопку носа там, где находится перегородка между ноздрями, был розовым и мягким. Таким же мягким был его розовый серпообразный ротик, который постоянно жевал, сильными мерными движениями перетирая сочную листву, которая так же мерно исчезала. Ну и аппетит!
Теперь их семья из шести взрослых коал жила на нескольких деревьях. А иногда они размещались поровну на двух деревьях. Друг с другом они общались мало. Если представлялась возможность, перебирались с дерева на дерево, не ожидая, пока вся листва будет истреблена, что было крайне разумно, ибо оставить дерево совсем без листьев – значит погубить его. Если же уничтожено не слишком много зелени, это не только пойдет дереву на пользу, но и сделает его крону на будущий год более густой.
Там, где деревья стоят тесно, коалы предпочитают перебираться с дерева на дерево, не спускаясь на землю. Так безопаснее.
Как только Ушастик научился передвигаться самостоятельно, он стал очень ловко лазить по деревьям. Он даже умел спускаться по нижней стороне толстого сука спиной вниз. Иногда в самый разгар такого передвижения, желая показать, что это совсем не трудно, он останавливался и начинал чесаться. Но теперь по слишком тонким для его веса веткам он уже больше никогда не лазил.
Лето выдалось безоблачное, и раскаленное докрасна солнце пекло немилосердно. Почти такой же оказалась и долгая осень. Трава обрела цвет ржаного хлеба и, как фольга, шуршала под ногами. Листья уныло свисали с деревьев, обратив к солнцу тыльную сторону, чтобы сохранить хоть часть живицы. Со стволов эвкалиптов облезала кора. Наземные животные, такие, как кенгуру и синеязыкие ящерицы, в изнеможении лежали в тени, если им удавалось ее отыскать. Вместо ямок с водой в земле остались одни трещины.
Коалы знали, чего можно ждать от такой жары. В один прекрасный день, когда особенно пекло, старый Лежебока проснулся, поднял голову и принялся громко фыркать. Он возвещал об опасности. И все коалы, кто услышал его, навострили свои пушистые уши.
– Хрр! Хрр! – ворчал Лежебока.– Хрр! Слезайте с деревьев. Не теряйте времени, спасайтесь!
Ушастик огляделся и втянул в себя воздух. Как у всех коал, у него было острое чутье. Пахло чем-то непривычным. Дым! Едкий, удушливый дым, напоенный чадом от жженого эвкалиптового масла и запахом горелой листвы.
Вслед за матерью и двумя уже почти взрослыми братьями он начал поспешно спускаться с дерева.
Коалы двинулись в ту сторону, куда дул ветер. Но ходоки-то они были неважные. Вскоре их обогнали передвигающиеся огромными прыжками кенгуру, длиннохвостые попугаи, похожие на еле различимые в дыму разноцветные молнии, которые громко кричали на лету, испуганно мечущиеся среди кустов ящерицы и другие пресмыкающиеся. Инстинкт подсказывал им, что дым предвещает опасность. Для коал нет большей беды, чем лесной пожар.
Вскоре Ушастик потерял своих родных. Впервые он остался совершенно один и с громким плачем пробирался через кустарник, с трудом ступая кривыми лапами по сучьям, корням и сухой траве.
Ушастик шел целый день и устал так, что ему казалось, он вот-вот упадет. В лесу стало еще жарче, припекало все сильнее, и духота стояла нестерпимая; белый дым, гонимый ветром, все густел. Ушастик уже задыхался.
И вдруг его ухо уловило новый звук: сзади что-то трещало. За ним гналось пламя лесного пожара. Вот-вот оно настигнет его.
Ушастик оглянулся и не мог оторвать взгляда от яростного блеска пожара, полыхавшего всего в нескольких шагах от него. Огонь прыгал с ветки на ветку и мчался по земле, разбрасывая по пути снопы оранжево-желтых искр. Все животные куда-то исчезли. Либо погибли в огне, либо оказались далеко впереди. Ушастик еще раз огляделся. Он позабыл про все и думал лишь о том, как бы взобраться на дерево. Он знал, что дерево всегда служит для коалы прибежищем.
В двадцати ярдах от него стояло стройное камышовое дерево. Оно росло прямо из расселины в скале. Ушастик взобрался на скалу, вонзил когти в ствол и полез вверх. Но не успел он одолеть и десяти футов, как дым и жара стали невыносимыми.
С громким ревом налетело пламя на камышовое дерево. Листья сразу стали коричневыми и, корчась, треща и шипя, огненным дождем посыпались на землю. Секунда-другая – и пламя умчалось дальше, прочесывая лес в поисках новых жертв для своей ненасытной огненной пасти.
А что же сталось с Ушастиком? Его спасла расселина в скале у подножия камышового дерева. Увидев, что пламя летит прямо на него, он решил укрыться в расселине и с дерева камнем упал в нее.
Здесь, в проломе, ему был не страшен бушующий огонь.
Он долго лежал в забытьи. Шерсть его была опалена, нос стал сухим, как кора, а глаза слезились от едкого дыма.
Когда с наступлением сумерек он вылез из своего убежища, совсем чужим показался ему лес. Лишенный привычного зеленого убора и вечного шелеста листвы, он был гол и нем. Вокруг высились лишь черные стволы – они еще дымились. И земля стала голой: ни травы, ни кустарника. И вся засыпана пеплом: белым, серым и мертвенно-черным. Резкий запах жженой листвы и горелого масла наполнял ноздри Ушастика, причиняя ему жгучую боль. Стояла полная тишина, птицы и звери молчали.
Ушастик заплакал. Он почувствовал себя таким одиноким и все вокруг выглядело так чуждо и безнадежно, что он не мог не заплакать. Даже на каменных деревьях не осталось ни одного листочка.
Он все еще продолжал плакать и, потеряв всякую надежду, прижался к почерневшему, растрескавшемуся стволу молодого дерева. Тогда его заметил человек в тяжелых башмаках и грубых штанах. У человека в руках была корзина со старыми вещами. Осторожно прокладывая себе путь по белому горячему пеплу, оставшемуся от сожженных деревьев, он возвращался домой на другую сторону полуострова.
Он улыбался, испытывая жалость, удивление и радость одновременно, когда, оторвав Ушастика от ствола дерева.